Экороблемы Днестра. Мнение ученых.

 У Днестра есть проблемы гораздо серьезнее, чем весенняя катастрофа 2026 года! А также приоткрывается завеса некоторых ошибок весеннего ажиотажа.

Выступление академика Академии наук Республики Молдова Елены Зубковой, посвященное современным экологическим проблемам Днестра на встрече в Тирасполе. 

Круглый стол, посвященный Международному дню окружающей среды, Организованнфй Экологической Платформой: Эко- Тирас г. Кишинёв  в партнёрстве с ОО "Экоспектр" г. Бендеры

Елена Зубкова: "Я думаю, что в этой аудитории все знают, что такое Днестр, что он значит для Молдовы, и что Днестр обеспечивает около 80% водоснабжения всей территории Республики Молдова. И это житница Молдовы. Не будет Днестра — не будет здесь и населения, это однозначно.

В этом году, кроме того, что Днестр уже несколько лет практически уничтожается гидроэнергетикой Украины, — я не боюсь этого говорить, могу сказать это в любом месте, и на Украине, и здесь, потому что Днестр умирает. Я когда-то сказала, что наступит такое время, когда Реут можно будет переходить просто с одного берега на другой. И это случилось через несколько лет после того, как я это сказала.

Несколько лет назад, участвуя в проекте ГЭФ на одном из форумов, который организовывала Кутонова, я ей сказала, что через 2–3 года Днестр можно превратить в сточную канаву. И я объясню, почему так говорила. Потому что тогда Молдова соглашалась получать в Днестре 100 кубических метров воды в секунду, не учитывая объём сточных вод, которые попадают в Днестр. Эти сточные воды даже не могут разбавляться до необходимого уровня.

Не говоря уже о том, что река умирает. Река умирает, потому что теряет своё подземное питание. Река тянет за собой все родники, все свои притоки, потому что её русло является самым глубоким водотоком в Молдове.

То есть вода, которая раньше шла в Днестр, до того как попасть в него, поступала в притоки. Сейчас она не поступает в притоки. И что происходит с нашими притоками? Они становятся в два раза меньше.

Что происходит с нашим Днестром? Он превращается в канаву. И эти 100 кубических метров в секунду... Я жалею о том, что много лет назад говорила о выводах Берзы — был такой гидролог, который установил, что для Днестра 100 кубических метров в секунду — это критическая величина для тех случаев, когда что-то случилось: загрязнение, засуха и так далее. Тогда Днестр в течение нескольких недель способен выдерживать нагрузку без серьёзных изменений качества воды и состояния самой реки.

Сейчас уже три с половиной года Днестр практически не получает более 100 кубических метров в секунду. Он получает и 60, и 50, а лишь несколько дней в году имеет расход 100, 200, 300 или 400 кубических метров в секунду. Поэтому говорить о каких-то экологических попусках, я думаю, что сегодня по Днестру уже нельзя.

Потому что экологический попуск — это естественный режим реки, когда присутствуют такие характеристики, как паводок, половодье и межень. То есть самый низкий уровень воды, высокий весенний уровень и паводки, возникающие из-за ливневых дождей в летний и осенний период. Почему-то об этом сегодня никто не говорит.

Говорят о расходе 100 кубических метров в секунду, и все аплодируют тому, что Днестр получает эти 100 кубических метров. Это то же самое, как если бы вы за сутки выпивали вот такой стаканчик воды и больше ни капли. Попробуйте продержаться несколько дней на одном стаканчике воды — на 100 миллилитрах, и вы увидите, что через 3–4 дня почувствуете, как организм отравляется всем, что вы ели, и вам уже будет трудно даже пить воду.

То же самое происходит с Днестром. Я перехожу на этот более доступный язык, чтобы всем было понятно. Но я хочу вам рассказать о той истории, которая произошла на Днестре в марте.

Я узнала об этом тогда, когда по телевидению уже все говорили об этом, и позвонила в Министерство экологии, спросила, что происходит на Днестре и создана ли какая-нибудь комиссия. Мне сказали, что сегодня премьер-министр и наш министр вместе ещё с одним человеком выехали на Днестр. Я говорю: я имею в виду комиссию, которая будет мониторить происходящее, или они будут пальцем измерять, что там происходит?

Короче, это случилось где-то 11–13 марта. А у нас сезонные экспедиции уже много лет проводятся регулярно. Ежемесячные — не всегда, а сезонные проводим постоянно. Если в прошлом году это было 17 марта, то в этом году мы выехали 16 марта.

Мы провели гидрохимические исследования — 72 показателя на 11 точках, начиная от Наславчи и заканчивая Паланкой.

Эти данные я передала и в Министерство, и в прокуратуру. Мне позвонили из прокуратуры и попросили эти данные, и я им предоставила материалы. Через пару часов позвонил тот же человек и говорит: «Да, надо посчитать, сколько это всего показателей».

Честно говоря, до этого я не считала. Но 11 умножить на 70 с лишним — понятно, что получается большая цифра. И он говорит... То есть, я думаю, все поняли, да?

Кроме этого, ещё была проведена гидробиология, определён уровень накопления металлов в рыбе.

Хотя я знала, что это делать практически бессмысленно, потому что температура воды в это время была, сейчас точно скажу, от 5,1 до 9,9 градуса. То есть температура была ниже 10 градусов, а при такой температуре питаются далеко не все виды рыб. В это время питается судак, питается щука.

Остальные рыбы в это время практически ещё не питаются. Они могут что-то случайно захватить, но активного питания ещё нет. Поэтому я хочу сказать, что все эти анализы ни по одному показателю не свидетельствуют о нефтяном загрязнении.

Нефтяное загрязнение — это одно, а масла, используемые на этой станции, — совсем другое. Эти масла, которые применяются на украинской станции, в основном представляют собой минеральные масла и содержат не более 3% органических веществ.

И об этом говорят данные по Днестру. Вот это показатели за два года. Первая цифра — 2025 год, вторая — текущий год. Посмотрите на потребление кислорода для окисления органических веществ. В 2025 году в некоторых местах этот показатель был в два раза выше, чем в этом году.

То есть свежего органического загрязнения нет. Именно этот показатель говорит о свежем загрязнении. А вот потребление кислорода для разрушения труднорастворимых веществ тоже показывает значения ниже, чем в прошлом году. То есть трудноразлагаемых органических веществ мы также не обнаружили.

А вот концентрация кислорода, наоборот, выше, чем в прошлом году. Видите, если потребление кислорода ниже, то содержание растворённого кислорода выше.

Я не буду вас мучить всеми этими цифрами, но хочу сказать, что в связи с тем, что высказывались предположения о возможном ракетном топливе, следует учитывать, что ракетные системы и соответствующие технологии используют металлы платиновой, золотой и серебряной групп.

У меня были стандарты по этим элементам, и я сделала анализ по всем элементам из этих групп. Они были на уровне 0,1 микрограмма на литр, 0,01 — то есть на уровне чувствительности прибора.

Нельзя говорить, что эти металлы там присутствуют. Если бы это было загрязнение, эти металлы обязательно были бы обнаружены.

Украинцы сказали, что там много бария. Я хочу вам сказать, что барий, вот он здесь у меня, не превысил нормативы. Максимальная концентрация была у Наславчи — 52 микрограмма на литр. В прошлом году и летом, и весной я находила концентрации этого металла в 3–4 раза выше на участке от Наславчи до Ержово.

Я оращалась к украинской стороне и официальными письмами, и на встречах. Хотела узнать, откуда берутся эти металлы, в том числе и барий.

В этом году украинцы сказали, что только барий у них высокий. Я не считаю эту концентрацию высокой для бария, потому что в прошлом году у Наславчи находила более 200 микрограммов. Или, например, кадмий, которого сейчас нет, а в прошлом году его концентрация достигала 0,8 при ПДК 0,1.

Я не буду перечислять все металлы, которые исследовала, но хочу сказать, что, кроме платиновой группы, остальные являются токсичными. Платиновую группу я не исследовала, потому что это очень дорогие стандарты.

Хоть мне и было жалко тратить средства, но я всё же сделала анализ этих элементов и в рыбе. Вдруг какая-то рыба что-то проглотила. Однако в рыбе я не обнаружила абсолютно никаких тяжёлых металлов.

Я и знала, что так будет. Не только потому, что знаю особенности питания рыб в это время года, но и потому, что вскрывала эту рыбу и брала для анализа печень, мышцы, кожу и другие ткани. У некоторых кишечник представлял собой буквально тонкую полоску вдоль хребта и больше ничего.

То есть я правильно говорю? Правильно. Если рыба не питается, то это естественно.

Поэтому даже у карповых внутри ещё не было корма.

Меня удивил весь этот ажиотаж вокруг Днестра. Больше всего удивило то, что, оказывается, нужно было собирать воду в Румынии и привозить её сюда.

Мне позвонили в первый день. Я ещё не знала, что эти цистерны уже приехали. Позвонили наши коллеги и говорят: «Мы в Яссах собрали 53 тонны бутилированной воды для молдаван».

Я спрашиваю: «Что, в Молдове вообще нет воды?»

Не знаю. Рядом с моим домом находится резервуар с водой, который функционирует и которого в случае необходимости достаточно, чтобы обеспечить весь город водой на две-три недели. В магазинах тоже было достаточно бутилированной воды.

Зачем нужно было устраивать всё это, я просто не могу понять. Я не знала, что ответить своим партнёрам. Сказала, что, наверное, кто-то что-то неправильно понял.

Потому что сотрудники, которые меня знают, собирали целые упаковки воды от институтов, чтобы отправить её в Молдову, потому что якобы в Молдове нет воды.

Это одно.

Теперь я хочу сказать про Днестр.

Гидробиологические показатели практически такие же, как и раньше. Индексы остаются примерно на том же уровне.

Я понимаю, что сейчас мы переходим на европейские стандарты. Но когда я вижу, что на Днестре всего лишь восемь групп организмов, а на бычке — девять групп, то возникает вопрос. Мы ведь сейчас оцениваем не экосистему в целом, а отдельные показатели.

Буквально там, где появляется русло, уже начинается деградация. Я очень не хочу, чтобы Днестр превратился в сточную канаву. Поэтому говорю об этом везде, хотя три года отказывалась от телевидения, различных встреч и публичных выступлений.

Сейчас меня буквально атакуют просьбами помочь достойно завершить проект ГЭФ.

Сначала написали письмо. Потом пришёл Михель, или как его звали, председатель, который впоследствии ушёл. Он пришёл в наш институт и просил, чтобы мы участвовали в этом проекте.

Наш директор сказала, что науку у нас делает не только Зубкова или только Шубернецкий. Наука в институте делается коллективно. Поэтому институт должен нести ответственность за проект, а не один-два человека из института.

Этот человек, который много со мной общался, несколько раз встречался со мной и с Богданой. Мы обсуждали, что нужно делать и как нужно делать.

Всё дело в том, что это заключительная фаза проекта ГЭФ, который был начат на Украине.

И если украинцы, несмотря ни на что, создали большую группу учёных, работавших в этом проекте, и там никто из министерства непосредственно не участвовал, то учёных просили не критиковать энергетику. Просили прямым текстом.

Я вам передаю это со слов украинских коллег. Лично при этих разговорах я не присутствовала. Но они меня давно знают, и когда мы встречаемся, то называем вещи своими именами. Не приукрашиваем ситуацию рассказами о том, что нам помогли румыны, немцы или кто-то ещё.

Я говорю это просто как факт, не привязывая ни к чему.

Во-первых, у нас сейчас очень высокая нагрузка. Институт выполняет четыре крупных международных проекта.

Поэтому сейчас невозможно просто взять и перебросить людей на другой проект, где уже нужно готовить отчёт, разрабатывать методологию расчёта необходимого попуска и методологию оценки качества воды.

Мне пришлось разговаривать с одной госпожой, которая сказала: «Госпожа Зубкова, найдите мне специалистов из Румынии, которые занимаются гидробиологией».

Я ответила, что гидробиологов такого профиля у них нет. Когда мы реализуем проекты, гидробиологические исследования выполняем и у них, и у нас.

Она говорит: «Нет, у них уже есть этот мультиметрический индикатор».

Думаю, вы понимаете, о чём я говорю.

Она утверждает, что у нас делают только коэффициент сапробности.

Я ответила, что у нас делают не только коэффициент сапробности. Мы оцениваем биомассу, продуктивность, численность, разнообразие гидробионтов. А индекс используется как один из показателей состояния реки и уровня загрязнения.

Тем более что этот индекс включён в молдавский регламент. Правда, включён довольно завуалированно. Не прописано чётко: для такой-то группы один индекс, для другой — другой.

Я спорила с этой комиссией месяца два, пока этот показатель всё-таки включили в систему молдавского регламента.

Что делает Румыния? Они определяют биомассу там, где её можно измерить. Определяют количество видов. Не какие именно виды, а именно количество видов.

Для тех видов, которые хорошо изучены, рассчитывают коэффициент сапробности. А затем для этих групп рассчитывают интегрированный показатель в определённых диапазонах.

То есть фактически это то, что раньше называлось в Советском Союзе интегральным показателем качества воды.

Но позже было показано, что такой показатель нивелирует пики загрязнения. Потому что когда один показатель растёт, например потребление кислорода, а другой в это же время уменьшается, то при интеграции они взаимно сглаживаются.

В итоге получается интегральный коэффициент. Но сам по себе он мало о чём говорит.

Все начинают искать: а какие именно показатели были положены в основу расчёта?

Состояние реки оценивается не просто по 70 показателям. Важно анализировать взаимосвязи между ними: как они меняются, в какую сторону меняются и как зависят друг от друга.

Есть показатели, зависящие от геологических пород. Есть показатели, напрямую связанные с загрязнением.

В 80-х годах у нас объявили, что основное загрязнение — нитратное. И до сих пор многие говорят о нитратном загрязнении.

Но где оно сейчас есть?

Если мы практически не ввозим удобрения, то остатки нитратного загрязнения сохранились в подземных водах и колодцах. В поверхностных водах сегодня преобладает аммонийное загрязнение.

Это хозяйственно-бытовые стоки, коммунальные отходы, канализация.

И при такой канализационной нагрузке, когда в Днестре круглый год поддерживается расход около 100 кубических метров в секунду, ситуация становится всё более сложной.

Когда ставили барьеры для сбора загрязнений, мы приехали в Наславчу. Игорь может подтвердить. Я начала ногами взбалтывать воду, чтобы посмотреть, есть ли там какие-то остатки загрязнений.

А воды было совсем мало.

Я сразу позвонила в «Апеле Молдовей» и спросила, что случилось.

Мне ответили, что для установки этих заграждений попросили практически полностью прекратить сброс воды.

Вместо того чтобы увеличить попуск и сильным потоком всё унести, было принято решение не давать воду на территорию Молдовы и пытаться собрать загрязнение на месте.

Когда люди не понимают, что река — это не просто вода в бутылке, возникают такие решения. Это вода, которая должна иметь определённую скорость течения.

Теперь о так называемой «рыбной воде».

Иногда мы попадали на Днестр именно в период весенних вод. И я знаю, что такое «рыбная вода». Она действительно пахнет рыбой.

Когда вода начинает пахнуть рыбой, это сигнал к тому, что нужно начинать экологические попуски.

Но кому сегодня об этом скажешь? Каждый уверен, что прав.

Есть температура воды, есть естественные циклы природы.

Раньше люди ориентировались на природные признаки. Как я говорю, когда люди ходили в церковь, священник мог сказать: начинается нерест рыбы, потому что пошла рыбная вода, пошла вода с запахом рыбы.

Но это горная вода. Сейчас у нас её практически нет, потому что она многократно проходит через гидротехнические сооружения, буквально перемалывается сотни тысяч раз и только потом попадает к нам.

Эта гидроаккумулирующая станция может привести к тому, что в Днестре вообще ничего не останется.

Одна турбина забирает 240–260 кубических метров воды в секунду.

Сколько их сейчас работает, я не знаю. Я видела четыре. Есть ли пятая, шестая или седьмая — не знаю. Не видела, поэтому утверждать не могу.

И вот каждая турбина требует для своего функционирования определённый объём стока воды. Поэтому прямо рядом с территорией станции трубы диаметром около восьми метров выходят на глубине примерно 40 метров от поверхности. Там был создан глубокий котлован, глубиной до 100 метров.

Если посмотреть на карту, то видно: одна сторона идёт ровно вдоль берега, а затем образуется углубление. Именно эта часть очень глубокая. Ниже Дубоссарской плотины тоже сделали глубокое углубление в районе гранитных пород.

Вода там практически циркулирует по кругу и даже не доходит до Наславчи. Если открыть Google Maps и посмотреть на верхнее Днестровское водохранилище, можно увидеть множество притоков. У каждого притока есть широкие тёмные участки. Тёмный цвет показывает, что там находятся глубокие водоёмы и накопители воды.

Сейчас их основная проблема — наводнения. Поэтому иногда они и в январе, и в феврале, и в марте могут сбрасывать по тысяче кубических метров воды в секунду. Это делается не потому, что кто-то на Днестре попросил воду, а потому что необходимо регулировать уровень воды в водохранилищах.

Когда притоки уже наполнены водой из водохранилища, запаса для приёма новой воды практически нет. И если сверху приходит дополнительный поток, вода разливается.

Поэтому для них главная проблема — наводнения. А какая проблема у нас? У нас наводнения могут быть в основном на Пруте. На Днестре подобные ситуации возникают только тогда, когда на один-два дня сбрасывают по тысяче кубических метров воды в секунду.

Что касается стока для нереста, это не экологический сток, а нерестовый сток.

Исходя из существующего разнообразия видов и учитывая, что на территории Молдовы в основном нерестятся щука и судак, а мы сами видели и икру, и результаты нереста, необходимо очень осторожно подходить к размещению искусственных нерестовых гнёзд. Иначе можно настолько увеличить численность хищных видов рыб, что они начнут активно выедать остальные виды вплоть до Дубоссарского водохранилища.

Поэтому необходимо проверять, какая именно икра откладывается на этих гнёздах: карповых рыб, редких видов или видов, которые дают большое количество икры, например бычков.

К этим вопросам нужно подходить со знанием дела. Нужно уметь различать икру разных видов рыб и уже в первые дни анализировать, кто именно её откладывает. Только после этого можно принимать решение, сколько нужно гнёзд и нужны ли они вообще.

Я вам скажу, что мы когда-то на Кучурганском лимане на этом серьёзно ошиблись. Не помню точно год, это было ещё тогда, когда мы работали вместе — и Приднестровье, и все остальные.

Тогда Крепес разработал методику использования таких гнёзд. Царство ему небесное, очень умный был человек. Мы расставили эти гнёзда на Кучурганском лимане, и вдруг получили резкую вспышку численности хищников. По сути, своими руками нанесли вред тому, что пытались сохранить.

Не буду сейчас вдаваться во все детали. Некоторые моменты я уже и сама не помню. Но знаю точно, что тогда научные сотрудники допустили ошибку. Я, например, тогда ещё вообще не умела различать икру рыб.

Позже, с 1987 по 1992 год, когда работала с рыбой, сотрудничала с институтом из Херсона, с Шерманом и его учениками, а также работала на Беляевском рыбхозе, я уже глубже погрузилась в эту тему.

Мы тогда получили осетровую икру, работали с веслоносом, выращивали рыбу до 11-летнего возраста. После этого я уже намного лучше понимала все эти процессы.

Сегодня я видела в интернете фотографии этих гнёзд с икрой. Во-первых, часть икры там выглядела мутной. Но это только по фотографии, сами гнёзда я не видела.

Возможно, так передала камера. Она не может передать всё так, как человеческий глаз.

Я просто хочу сказать, что гнёзда ставить нужно, но делать это следует с учётом ихтиологических исследований и понимания того, какая именно икра там откладывается.

После того случая мы ставили буквально по одному гнезду в разных местах и наблюдали: что появилось через сутки, через двое суток, через трое суток. Мы ежедневно меняли гнёзда, анализировали результаты и только потом решали, нужно продолжать или нет.

Кроме того, существуют специальные гнёзда для отдельных видов рыб. Например, используются свисающие нити. Для некоторых редких видов именно они наиболее эффективны.

Эти нити мы срезали и переносили в инкубационный цех, помещали в бассейны, и уже через месяц там плавали мальки очень редких видов рыб.

Поэтому гнёзда нужно устанавливать там, где результаты можно будет использовать для сохранения и воспроизводства рыбы.

С одной стороны, икру на таких гнёздах поедают другие рыбы. С другой стороны, если всё сделать правильно, можно существенно повысить эффективность воспроизводства.

Мы использовали такие гнёзда для разведения рыбы. Затем переносили их в наши бассейны объёмом шесть и двенадцать кубических метров. Там обеспечивался водообмен через сетку, и в результате получалось большое количество личинок.

То есть всё это не так просто.

В прудах можно экспериментировать гораздо свободнее. Но в естественных водоёмах нужно действовать очень осторожно, потому что можно, как я говорю, сделать «ваву» — то есть получить результат, противоположный ожидаемому.

Дальше спрашивайте, на что смогу — отвечу. Потому что я действительно много говорю.

Илья Тромбицкий: — Вы делали ПХБ? Или в лаборатории их не исследовали?

Елена Зубко — Что-что?

Илья Тромбицкий — ПХБ исследовали? Трансформаторные масла?

Е.З. — В трансформаторных маслах около 80% составляют минеральные масла, около 10% — различные катализаторы и минеральные компоненты, и лишь около 3% приходится на органические вещества, которые специально добавляются в состав. Эти вещества не оседают на дно, не накапливаются в песке и не адсорбируются донными отложениями. Они растворяются в водном потоке и уносятся течением.

И.Т.— Но вы их исследовали?

Е.З — Нет, я их не исследовала. Одну пробу мы отправили в Румынию, и нам сообщили, что следов этих масел не обнаружено.

— Но по органолептическим свойствам они отличаются. Они менее вязкие.

— Нет, мы такие исследования не проводим. Но у меня есть показатели по органическому веществу в воде: есть оно или нет, свежее оно или старое.

Можно не определять конкретное вещество, но если сравнить данные с прошлым годом, то видно, что бихроматная окисляемость тогда достигала 100 и более единиц, а сейчас не превышает 40. Это нормальные показатели для речной воды.

— 40 — это немного?

— Для пруда это много. Для естественного водоёма — допустимо.

Хотя по Днестру сейчас скажу точнее. В тот момент, когда поднялся весь шум, мы как раз брали пробы по Днестру начиная от Наславчи.

Я ошиблась, сказала 40, а на самом деле показатель был 4,27. Это бихроматная окисляемость. Перманганатная составляла 14–20.

Бывали годы, когда мы вообще не фиксировали подобных значений.

Мы с Игорем тогда связывались практически ежедневно.

Редкие виды рыб и гидробионтов при тех концентрациях загрязняющих веществ, о которых говорили, просто не смогли бы существовать.

Татьяна Синяева — Но нефтепродукты и трансформаторные масла отличаются по составу.

— Конечно, это разные вещи. Нефтепродукты — это тяжёлая органика. Она оседает на дно, имеет характерный цвет, адсорбируется донными отложениями и может сохраняться там многие годы.

Трансформаторные масла ведут себя иначе.

Пэтому для меня тоже было удивительно всё произошедшее.

Даже по цвету воды можно заметить разницу.

Главное отличие — структура вещества. Эти масла не адсорбируются на грунте и не оседают, а растворяются и уносятся потоком.

Иван Игнатьев: "В этой части доклада, Елена Ивановна, большое спасибо. Как всегда, очень интересно.

Когда Елена Ивановна сказала, что многие забывают: одна река течёт по поверхности, а другая — под ней, он был абсолютно прав.

Они физически связаны между собой.

Я недавно читал данные мониторинга артезианских скважин по Приднестровью за 2025 год. Там показано, что количество воды уменьшается, а её качество при этом улучшается.

То есть когда говорят: «Мы же пьём артезианскую воду», — нужно понимать, что ухудшение состояния поверхностных вод неизбежно приведёт и к ухудшению подземных вод. Причём как по качеству, так и по количеству.

Мы будем сталкиваться с этим всё чаще.

Поэтому без комплексного понимания проблемы далеко не уйдём.

Елена Зубко: - Самая большая проблема заключается в том, что мы не готовим специалистов.

Многие вообще не понимают, что такое функционирование экосистемы. Некоторые считают, что если есть водоросли и происходит фотосинтез, значит река функционирует нормально.

Но это совершенно разные вещи.

Функционирование реки — это когда на неё смотрят как на единый живой организм.

Здесь важны атмосферные осадки, объём стока, скорость течения воды и множество других факторов.

Во время нереста рыба ориентируется на течение. Большинство видов поднимается вверх против течения.

Изменение одного элемента неизбежно вызывает изменения всех остальных.

Поэтому если сегодня дать 800 кубических метров воды в секунду и устроить наводнение, это само по себе ничего не решит.

Раньше 800 кубических метров в секунду использовались для нереста осетровых рыб. Но тогда и сам Днестр был другим — 400, 600, 800 кубических метров были естественными расходами воды.

Сегодня же 800 кубических метров выглядят совершенно необоснованными.

Особенно если учитывать, что сейчас все радуются уже тому, что получают хотя бы 100 кубических метров в секунду.

Для нереста большинства рыб вполне достаточно расхода около 400 кубических метров в секунду."

Владислав Сандуляк, г. Кишинёв.